Александр Дюма. Собрание сочинений в 12 томах. Том 10

Автор: andrey4444. Опубликовано в Александр Дюма

Автор: Александр Дюма
Название: Том 10. Соратники Иегу. Сальтеадор
Издательство: М.: Художественная литература, 1979 г.
Серия: Александр Дюма. Собрание сочинений в двенадцати томах
Тираж: 300 000 экз.
ISBN отсутствует
Тип обложки: твёрдая
Формат: FB2
Страниц: 671
Размер: 2,52 Мб

Описание:
В десятый том Собрания сочинений входят два романа писателя — «Соратники Иегу» и «Сальтеадор». Первый рассказывает о событиях Великой французской революции, второй — об Испании XVI века и о похождениях разбойника Сальтеадора. Оба романа переведены на русский язык впервые.

Соратники Иегу

В 1857 году Дюма находился на вершине славы. Уже были написаны все романы, составившие автору известность у современников, и созданы произведения, которые придирчивый суд потомков отберет для жизни если не вечной, то удивительно долгой, такие, как «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «Сорок пять», «Королева Марго».

Давно остались позади волнения драматурга, мучительно переживавшего неуспех своих пьес. Дюма-романист занял прочное место во французской литературе. Отлились в сюжетно и стилистически закопченную форму смело освоенные им особенности романа-фельетона, утвердилась историческая тематика, определилась художественная манера. Исполнилось тридцатилетие творческой деятельности. Но и в этот период зрелости «большого ребенка», по определению его сына, Александра Дюма продолжает привлекать история. Она интересует его даже больше, чем в молодые годы, он с упоением штудирует мемуары, исторические труды и документы, сам пишет исторические хроники.

Полагая свое отличие от других писателей в историзме, Дюма говорил, что если Бальзак пишет «Человеческую комедию», то он, Дюма, создает «историческую драму Франции», причем «не отдельные книги, а грандиозную историческую картину». Естественно, что писатель, который свои многочисленные исторические романы рассматривал в динамическом единстве «драмы Франции», не мог пройти мимо подлинно драматических событий революционных бурь во Франции XVIII века, равно как и оставить без внимания выдающуюся фигуру нового столетия — Наполеона.

Для своего романа Александр Дюма выбрал небольшой отрезок времени — от возвращения Бонапарта из Египта 9 октября 1799 года до 14 июня 1800 года, дня победы при Маренго над австрийскими войсками. Основным событием этих месяцев был переворот 18 брюмера, установивший военную диктатуру Бонапарта.

Последний год XVIII столетия был кризисным. Французская революция, положившая конец феодально-абсолютистскому строю, закончилась контрреволюционным переворотом 9 термидора 1794 года, который привел к власти крупную буржуазию. Все народные завоевания революции, все демократические преобразования якобинцев были уничтожены, а сами они беспощадно истреблены. Установилось господство чистогана, спекуляции, начался пир хищников.

А на противоположном полюсе, в плебейских кварталах Парижа и других городов, воцарилась отчаянная нужда, до которой новым правителям не было никакого дела. Истинные республиканцы — друг народа Марат, неподкупный Робеспьер, непреклонный Сен-Жюст и сотни других якобинцев — были убиты или казнены, а их место заняли стяжатели, охотники за наживой, любители «сладкой жизни».

Термидорианская Директория не имела прочной опоры, она не пользовалась поддержкой народа. Ей приходилось подавлять выступления и революционные, и контрреволюционные: то «Заговор равных» Бабефа, то мятеж роялистов. Правда, с роялистами у новой буржуазии были особые отношения — своего рода «дружба-вражда». Но случайно за все время революции и в последующие годы предательство не единожды обнаруживалось в органах государственной власти, и не один Баррас вел тайные переговоры с представителями эмиграции.

Директория была готова к восстановлению монархии (правда, без возвращения аристократии ее захваченных имуществ). Поэтому преследование роялистов в Париже и провинциях носило двусмысленный характер: Директория и карала их, и как бы мирволила им. Поэтому тлели и вновь разгорались в западных департаментах Вандее и Бретани контрреволюционные мятежи, которые раздувало реакционное духовенство и материально (деньгами, военной силой и оружием) поддерживали Англия и эмигранты-роялисты. Их пропаганда, направленная на восстановление королевской власти, находила отклик в среде отсталого, темного крестьянства этих областей, которое в течение долгих веков смиренно покорялось священнику и сеньору.

Контрреволюция получала поддержку не только извне — в разных областях самой Франции действовали банды грабителей, делившиеся своей добычей друг с другом. «Соратники Иегу» и «Собратья Солнца» (так они именовали себя) составляли военные отряды молодых людей, которые были хорошо вооружены, отлично владели пистолетом и шпагой, а при случае действовали и дубинкой, имели свои пароли, гимны, надежную связь между провинциями, что позволяло им успешно проводить самые разные операции.

Они были известны не только лихими грабежами «ничейных» (то есть правительственных) денег в дилижансах, как об этом говорится в романе Дюма, но и жестоким кровавым истреблением якобинцев. Только в Провансе с наступлением термидорианской реакции за несколько месяцев ими были убиты тысячи якобинцев. Бандиты убивали рабочих, зная, что им обеспечена безнаказанность, так как суды систематически оправдывали их. Власти бездействовали не без причины: пресловутую «золотую молодежь» составляли сынки отцов-спекулянтов, стоявших у кормила термидорианской реакции.

Давая роману название «Соратники Иегу», Дюма не только использовал историческую реалию, но и привлек всю символику, связанную с этим именем. Иегу — библейский персонаж, участник легендарных событии IX века до нашей эры, военачальник, который свергнул в древней Иудее ненавистную народу царицу Иезавель, а вместе с нею и весь правящий дом Ахава и стал в конце концов сам царем. Превратившись в нарицательные, эти имена часто использовались как иносказание: под домом Ахава подразумевали притеснителей, под Иегу — освободителя. Подобные параллели усматривались и во Франции XVIII века. Сторонники свергнутой королевской власти считали республиканское правление домом Ахава, а в лице Кадудаля, вождя контрреволюционных мятежников в Бретани, видели Иегу.

В «Обращении к читателю» Дюма набрасывает схему романа. Это предисловие — своего рода эстетическая программа, назначение которой — осветить художественные приемы, показать «механику» создания произведения: «Мне нужно уединенное место, церковь, разрушенный замок…» Два-три романических персонажа, среди которых чудак англичанин и французский офицер, ревниво хранящий свою роковую тайну, — и сюжет готов!

Все это есть в книге, но главное в ней все же не романическая интрига, а эпизоды из истории Франции. История — и материал, и движущая сила, и оправдание романа.

По своему жанру «Соратники Иегу» занимают срединное положение между исторической хроникой и романом. Историческая хроника предполагает единство темы, но здесь перед читателем проходит почти вся история Франции, сопровождаемая краткими, но многочисленными экскурсами в античность и средневековье.

Античные реминисценции всегда присутствуют в произведениях Дюма, но здесь они играют особую роль, так как и французская революция, и предшествующее ей Просвещение развивались под лозунгами античных республик. Не случайно имена Гракхов, Брута, Горациев так часто звучали в эти годы и в театре, и в реальной жизни. Революция, которая смела полуторатысячелетнее господство королевской власти, была столь молода и нова во всем, что она искала поддержки в прошлом. С другой стороны, буржуазия скрывала под античными одеяниями свою истинную суть, своекорыстный характер своей борьбы.

Сравнения с античностью естественны, таким образом, на страницах романа Дюма. Широта исторических реминисценций понятна и объяснима. 1799 год — не только рубеж столетия, но и начало нового времени, он ознаменован установлением военной диктатуры Бонапарта, закрепившей господство буржуазии. Все прошлое Франции собрано здесь воедино, оно итожится для уяснения принципиально нового момента. Автор не занимается анализом событий как историк, его сопоставлениям подчас недостает убедительности и глубины, но выхваченные из тысячелетней истории факты, события, личности служат напоминанием о пройденном страною пути.

Главным в своих произведениях, вопреки очевидности, Дюма считал исторические описания, «поучение», а «развлечение» было только его маской. Себе он отводил роль председателя суда присяжных, резюмирующего ход судебного процесса, роль же присяжных, выносивших приговор, предоставлял читателям. Он подчеркивал свою беспристрастность и был искренне убежден, что всегда сохранял объективность, следуя принципу «мы отбрасываем оценки и ставим на их место факты». Но сами по себе факты не всегда значимы, тогда как их отбор уже составляет концепцию.

В романе Дюма проявляется определенная, хотя и не очень четкая линия в оценке вождей революции, в отношении к королевской семье. Немаловажно то обстоятельство, что Дюма не сразу приступил к написанию романа, а предварительно обратился к той же теме в своих исторических хрониках: «Людовик XVI», «Трагедия 93 года», «Резня на Юге Франции». Это были как бы наброски, заготовки романов.

В истории литературы за Дюма прочно установилась репутация мастера историко-приключенческого жанра, писателя, умеющего воссоздать исторический колорит, дух эпохи, хотя и часто пренебрегающего ее буквой, то есть точными фактами. В этой книге все получается как бы наоборот — фактов здесь изобилие, а четкой позиции автора нет. Многогранность французской революции не допускает частного к ней подхода, в этом вопросе требуется глубинное осмысление. Трудно взглянуть в глаза ее суровой правде. Для этого надо быть таким демократом, как Гюго, или таким прозорливым историком буржуазного общества, как Бальзак. Дюма не был ни тем, ни другим.

Поэтому в хрониках «Вареннская дорога», «Людовик XVI» Дюма выказывает сочувствие «бедной» королеве Марии-Антуанетте, которую он считает всего только легкомысленной и недальновидной, хотя в исторической науке середины XIX века уже был установлен факт ее предательства и государственной измены — королева Франции пересылала своему брату, австрийскому герцогу, врагу, планы французских военных кампаний.

В романе «Соратники Иегу» автор, стараясь быть объективным, напоминает читателю о событиях революции, нанизывая даты без комментариев, но эти даты выстраиваются в цепь событий, связанных главным образом с судьбой королевской семьи. А даты, вписанные кровью французского народа в его историю, опущены. Невозможно одновременно сочувствовать двум противоборствующим сторонам — симпатия к королевской семье неизбежно приводит в антиреволюционный, антинародный лагерь.

Демократизм Дюма не простирался до признания за народом права по-своему, по-плебейски, творить историю и расправляться с угнетателями. Когда главный герой романа «Соратники Иегу» Ролан говорит о том, что он понимает «стихию революции» и «политические вулканы», которые «грохочут в недрах земли, и она сотрясается, опрокидываются троны, падают монархи, их головы и короны катятся по эшафоту…», то ясно, что это и чувства самого писателя, напуганного силой народных выступлений.

Солидаризируясь с либерально-буржуазными историками своего времени, Дюма видел в революции преимущественно ее разрушительное начало, не понимая ее созидательной силы. Отсюда типичное воззрение на якобинскую диктатуру — в ней Дюма отмечал прежде всего ее репрессивный, насильственный характер. Отсюда и резко отрицательная оценка Марата, чья непримиримость и безошибочная классовая интуиция «друга народа» вызывала и вызывает приступы злобы у защитников буржуазного строя.

До сих пор буржуазная историография клевещет на Марата, всячески стараясь опорочить его взгляды и образ жизни. Нигде во Франции мы не найдем его памятника, несмотря на то что современная Франция должна была бы почтить его участие в работе по разрушению феодальных установлений и незаурядные усилия по созданию нового общества. Марат был неусыпным стражем революции, ее карающим мечом и одновременно добрым гением. Воодушевляемый самоотверженной любовью к народу, он отдал ему безраздельно свою жизнь, явив удивительный пример неугасимого духа, повелевающего немощным телом. Не удивительно, что дворянчики типа Ролана говорили о Марате: «падаль» и приветствовали его смерть от предательской руки.

Оценки многих деятелей революции вложены в уста Ролана и, таким образом, оказываются тенденциозными: они не могут считаться мнением самого автора, но, поскольку им ничто не противопоставлено, читатель вынужден предположить, что автор их разделяет.

Совершенно иначе написаны такие романы Дюма, как «Бальзамо», «Ожерелье королевы», «Анж-Питу», в которых автор рисует предреволюционное французское общество и события начала революции. Нас восхищает, с какой точностью воспроизведены картины изжившего себя режима, как выразительно изображены никчемные самодовольные феодалы-хищники, вплоть до принцев, короля и королевы, с какой психологической и социальной правдивостью показан моральный распад и разложение класса, историческая роль которого исчерпана, по который не хочет добровольно уходить со сцены. Каждый персонаж этих романов — колоритная фигура своего времени.

В романе же «Соратники Иегу» история не стала действующим лицом, она глыбой нависла над рыхло построенным сюжетом. Действие часто прерывается то, например, описанием жизни Наполеона (целая глава), то изложением истории Авиньона и т. д. Ролан дает длинные исторические справки своему другу лорду Танлею, причем в подтверждение приводятся тексты документов (например, постановление муниципалитета). Перед читателем на каждой странице возникает множество новых имен и дат. Но чем больше исторических подробностей, тем меньше ощущается дух времени.

Как известно, Энгельс больше почерпнул из романов Бальзака, чем из трудов историков, экономистов и статистиков, вместе взятых. Понятно, что ложным оказывается принцип Дюма — поучать, сообщая исторические сведения в большом количестве: принцип, противоречащий законам его собственного творчества.

Сюжет романа несложен. Его составляет борьба между сторонниками свергнутой королевской власти и правительственными эмиссарами. Эти группы действующих лиц представлены двумя центральными персонажами: главарем разбойников «соратников Иегу», романтичным и благородным Морганом, и адъютантом Бонапарта, пылким и загадочным Роланом. Остроту ситуации придает любовь Моргана к Амели, сестре Ролана. Напряженность фабулы создается постоянными погонями и дуэлями, нападениями на дилижансы, душевными терзаниями Ролана, ищущего смерти и всякий раз остающегося в живых благодаря покровительству Моргана.

«Соратники Иегу» изображены в романе во всем обаянии молодости и красоты. Это молодые люди, которые с блеском и изяществом осуществляют грабежи, ловко уходят от преследования, невозмутимы перед лицом смерти, обаятельны на балу. Они бесстрашно идут навстречу опасности, но в их «подвигах» нет ничего героического. Ни человеческой, ни исторической правды нет за этими псевдогероями, находящими наслаждение в убийствах, кровавых оргиях, «балах жертв», на которых очередной модной новинкой щеголя является костюм из человеческой кожи.

Высокое достоинство лучших романов Дюма составляла человечность, показ благородных человеческих чувств — самопожертвования, дружбы, любви. Любовная линия в этом романе прочерчена слабо, она условно соединяет между собою персонажей, чувства которых скупо намечены писателем. Возлюбленная Моргана Амели бледной тенью скользит по роману, ничем не обогащая действие, а тайная любовь плохо вяжется с отважным характером Моргана. Здесь ни в любви, ни в дружбе нет подвига, а без подвига нет Дюма. Дружба — одно из тех связывающих людей чувств, которое в книгах Дюма всегда получало осязаемое, реальное воплощение («Три мушкетера», «Королева Марго», «Сорок пять»).

В романе «Соратники Иегу» именем дружбы объединены члены банды Моргана. Это один из приемов идеализации, используемых Дюма, который не мог обратиться к другим приемам, понимая, очевидно, что трудно восхищаться «ночными совами», которые нападают на мирные дилижансы, ведут полудикий образ жизни и презирают народ. Бесцельно-геройское эффектное самоубийство героев романа дискредитирует самую идею подвига. Дружба, не терпящая дневного света, скрепленная преступлениями, — это искажение естественного чувства человеческой общности.

В романе ясно показано, что у этих «собратьев» нет идеалов, за которые стоило бы умирать, что их действия не одушевляет никакая высокая цель, и поэтому в конце концов они сами понимают, что «вели безнадежную борьбу и радовались своему избавлению». Борьба против народа поставила их в ряды врагов родины, поэтому выход у них один: «…каждый, сообразно своим возможностям, собирался пересечь границу и выехать за пределы Франции». Таков логический конец предательства. Эту истину кратко выразил Виктор Гюго в романе «93 год»: «Нельзя быть героем, сражаясь против отечества».

Исторический материал романа предоставлял и другие возможности, и на его громадном полотне немало мест, где гармонично сливаются интуиция историка и видение художника. Больше всего в этом плане удались автору описания действий шуанов — участников контрреволюционного восстания в Бретани в 1799 году.

Колоритная фигура их вождя Кадудаля, написанная широкими, свободными мазками, естественно сочетается с окружающей его народной массой, которая видит в нем воплощение своей правоты и удали, природной сметки и мудрости. Кадудаль изображен как народный вожак, сам происходящий из простых людей — сын мельника, всем доступный, ясный, демократичный.

Этот образ овеян настоящим теплом и человечностью. По-шарденовски подробно, с любовью выписан его незамысловатый быт, скромная простота обращения и привычек. Народный вождь изображен с большей симпатией, чем великий Наполеон.

Удачно подчеркнута ограниченность бретонских крестьян, их пассивность в следовании за своим вождем, их слепая вера и фанатизм, доходящий до бессмысленной жестокости, выразившейся, например, в убийстве епископа, проголосовавшего в Конвенте за казнь короля. Дюма показывает, как, воодушевленные своим единством и сознанием «справедливости» своего дела (ложной, так как они защищают всего только проигранную игру упраздненной королевской династии!), крестьяне действуют слаженно и дружно.

Но необходимо помнить, что события в Бретани не имеют однозначного характера: крестьяне, выступая в интересах короля, в то же время дают отпор термидорианской реакции и тем самым выражают общий, хотя и неосознанный протест демократических масс против контрреволюции.

Не менее ярко показан боевой дух республиканцев, сражающихся с вандейцами. Страницы, посвященные картине боя, — одни из лучших в романе, в них реализовалось умение Дюма искусно воссоздавать динамизм событий, бег жизни. Здесь Дюма по уровню мастерства приближается к своим собратьям по перу В. Гюго и Бальзаку, сумевшим глубоко и правдиво показать столкновение враждебных лагерей — шуанов и республиканцев («93 год» В. Гюго и «Шуаны, или Бретань в 1799 году» Бальзака).

Общий колорит произведения создается главным образом эмоциональным настроем основных персонажей, в данном случае Ролана Монтревеля. Его личная ущербность, тщательно скрываемая от всех, вырывает его из семейной и социальной среды, обрекает на стоическое одиночество. Трагедия Абеляра, философа и жизнелюбца, жившего в средние века, сумевшего преодолеть свое несчастье, у Ролана превращается в маниакальную идею, которая всюду преследует его. Сила характера здесь нацелена не на борьбу с роковыми обстоятельствами, а на сокрытие своего изъяна.

Здесь проявился интерес Дюма к психологическому состоянию молодого человека, жизнь которого преломилась в ее прекраснейшей поре. Простыми средствами передана тяжкая внутренняя борьба Ролана. Остроумный, веселый, энергичный юноша с радостью идет навстречу желанной гибели и впадает в глубокое уныние всякий раз, когда его надежды на скорую смерть не сбываются.

Эта элегичность не только определяет внутреннюю жизнь Ролана, но и пронизывает все повествование. Все угнетены, подавлены, однако демонстрируют бодрость и отвагу (Морган, Амели, мать Ролана). Неуверенность в будущем, предчувствие печальных перемен создают трагический колорит произведения. В некоторых случаях это настроение вызвано сожалением о прошлом. Так, крестьянин говорит Ролану: «Если бы все господа были такими, как вы, то и революции не нужно было бы».

Недовольство настоящим закономерно и объяснимо: это разочарование в деятельности термидорианцев.

Вместе с тем это и разочарование в самой революции. Незыблемость дореволюционных отношений показана на примере семьи Ролана: крестьяне-охотники так же верно служат своим господам, как если бы никаких переворотов в жизни и перелома в крестьянском сознании не произошло.

Но и в будущем для героев романа не видится никакого просвета.

Отсутствие перспектив для главных героев определяет темп повествования. Перебиваемое длинными историческими описаниями действие развивается неторопливо по сравнению с другими романами, где каждый удар шпаги близит развязку, в нем нет сюжетной заданности — ни страсти какого-либо персонажа, ни напряженной ситуации.

И Морган, и Ролан, и все остальные находятся не в гуще событий, а где-то сбоку, хотя и рядом (рядом с Кадудалем в роли наблюдателя, рядом с Наполеоном). У них нет цели в жизни (нельзя же считать целью, в самом деле, желание Ролана умереть в бою или на дуэли!), нет непреложных обязанностей, а потому они сами становятся как бы не обязательными персонажами и серьезно проигрывают по сравнению с подлинными историческими лицами.

Искусно построенные отдельные эпизоды не складываются в цельную картину, в стройное повествование — сюжет все время как бы иссякает, уступая место историческому очерку. Две стихии в романе — историческая и собственно романная — не сливаются в единый поток, а существуют, раздельно, причем их оживляют диалоги, почерпнутые из документов эпохи, сохраняющие весь аромат подлинности. Диалоги, воспроизводящие подлинные слова документов эпохи, звучат подчас более жизненно (например, реплики Жозефины, Фуше и т. п.), чем речь придуманных персонажей. Стыковка исторических персонажей с выдуманными не всегда удачна. Так, адъютант Бонапарта Ролан фактически почти не бывает с ним.

Значительная часть романа отведена событиям, непосредственно связанным с Бонапартом. Ко времени появления книги Дюма уже накопилось много исторических работ и мемуаров о «маленьком капрале» и «великом императоре».

В оценке Наполеона Дюма следовал взглядам тех либерально-буржуазных историков, которые считали даже французскую революцию, по существу, продолжательницей дела, которое якобы совершала абсолютная монархия, действуя по-своему, то есть медленно и постепенно. В Бонапарте, жаждавшем власти единоличного правителя, они видели такого же самодержца, как и устраненный с исторической сцены король. Не случайно поэтому Бонапарт в романе именуется «восстановителем». Он «восстанавливает» то, что, по мысли Дюма, сломала революция.

Такое понимание деятельности Наполеона является неверным, оно основано на демагогическом лозунге, брошенном самим Наполеоном, стремившимся не отпугнуть, а привлечь здоровые силы в стране к активной деятельности: «Я ничего не разрушаю». Однако ему удалось успешно осуществить военные и государственные мероприятия потому, что он в значительной мере продолжал дело революции, а именно — работу по разрушению феодально-абсолютистского строя, по преобразованию всех государственных институтов в интересах буржуазии.

Дюма предпринял попытку «очеловечить» ставший как бы традиционно-академическим, хрестоматийным образ первого консула. Говоря о юности Бонапарта, он наделяет его великодушием и отзывчивостью, равно как и расположением со стороны начальства военной школы в Бриенне. В действительности же Бонапарт не пользовался покровительством директора или преподавателей и не ратовал за справедливость (как это следует из эпизода заступничества за Ролана).

По свидетельству соучеников Бонапарта, юный корсиканец, отделенный от товарищей по школе не только своим более чем скромным материальным положением, но и в какой-то мере языковым барьером, был одинок, угрюм, ни с кем не дружил, первое время свирепыми драками утверждал свою независимость, отвечая таким способом на попытки высмеивать его внешность и корсиканский акцент. Он расходился со своими сверстниками, сыновьями состоятельных дворян, и по своим политическим взглядам, разделяя убеждения якобинцев, тогда как его однокашники оказались впоследствии в эмиграции и сражались против революции.

Несмотря на известное влияние, оказанное на Дюма буржуазной историографией, апологетически истолковывавшей дела и личность Наполеона, писатель сумел критически подойти к его деятельности. Перечисляя военные победы, восхищаясь его политическим и военным гением, отмечая его бесстрашие и глубину его интуиции, он не забывает подчеркнуть ведущую черту характера Наполеона — его непомерное честолюбие, которому служили все прочие таланты.

Да и сами наполеоновские войны отнюдь не вызывают у писателя преклонения. И если он сравнивает их с захватническими, грабительскими войнами Александра Македонского и Цезаря, то делается это не для оправдания завоевательских замыслов Наполеона, а для осуждения всех войн, несущих с собою неисчислимые беды для народов: «Война вскармливает войну». Дюма хорошо знал о крупномасштабных грабежах, планомерно осуществлявшихся войсками Наполеона в завоеванных странах, и поэтому только идеализирующий Бонапарта Ролан может возражать против этой очевидной истины (в споре-стычке с единомышленником Моргана де Баржолем).

Строго придерживаясь исторических данных, описывает Дюма переворот 18 брюмера и его непосредственную подготовку. Некоторые преднамеренные фактические погрешности служат для построения фабулы романа — например, возвращение Бонапарта из Египта, которое отнюдь не было тайным, так как завоевателю Италии не надо было соблюдать инкогнито, как это изображено в романе; все видели в нем «спасителя», и путь от Фрежюса до Парижа он проделал как триумфатор. Однако для завязки сюжета тайна была необходима.

В описании Наполеона Дюма очень близко следует мемуарной литературе, почти цитируя исторические источники. То же относится и к другим историческим лицам из его окружения. Эти герои, в изобилии заполняющие страницы книги, потеснили в романе придуманных второстепенных персонажей.

Особенно слабы женские образы — мало индивидуализированные, как бы написанные одной краской: Амели владеет только одно чувство — тревога за своего возлюбленного Моргана, а ее матерью — такая же тревога за сына. Более удачной является фигура лорда Танлея. Отталкиваясь от «странности» англичанина, то есть банального взгляда французского обывателя на англичан, Дюма создал убедительный образ, цельный в своих исконно «английских» чертах и вместе с тем по-настоящему человечный и живой. Еще более живым персонажем является младший брат Ролана Эдуард, неугомонный, непосредственный, храбрый, мечтающий о воинских подвигах и славе мальчик.

В романе мало юмора, подлинного комизма (за исключением двух эпизодов — с мнимым «зеленщиком» и с почтарем Антуаном), все «облагорожено», лишено бытовых подробностей и той затейливой игры ума, которую так любили автор «Мушкетеров» и его читатели.

Финал романа пессимистичен не только потому, что погибают главные герои, но и по общему настроению, по тому ощущению «дня без грядущего утра», которое сопутствует грандиозным, но непрочным победам Бонапарта.

Характерные для произведений Дюма борьба между его героями, их упорное сопротивление судьбе всегда покоряли читателей и составляли одну из сильных и привлекательных сторон его писательской манеры. В «Соратниках Иегу» эти схватки с судьбой ни в одном случае не заканчиваются счастливо, все действующие лица или погибают, или терпят поражение. Над всеми возвышается только фигура Наполеона.

Финал романа символичен: почти случайная, нежданная победа Наполеона при Маренго, поле боя, заваленное горами трупов, и среди этих безвестных жертв честолюбивых замыслов Наполеона — затерявшееся где-то тело Ролана, преданно и до конца служившего своему кумиру. Вместе с ним оказалась погребенной его роковая тайна, неведомая даже Наполеону, все его надежды, все таланты. С одной стороны — сокрушительная машина войны, с другой — гибель молодого и прекрасного существа.

Об этом Дюма пишет строго и скупо, и это свидетельство изжитых им самим упований. После революции 1848 года расстановка классовых сил не позволяла сохранять иллюзии о демократическом преобразовании действительности — жестокий эксплуататорский характер деятельности буржуазии не оставлял в этом никаких сомнений.

Поэтому померкли краски живого, брызжущего весельем мира романов Дюма, и сама победоносная фигура Наполеона залита кровавыми отблесками «битвы народов». Как же далек он, например, от Генриха IV! Как сгущаются тучи вокруг Наполеона! Железной поступью движется новый век.

Поэтому автор углубляется в историю, надеясь там обнаружить силу и величие характеров, значительность событий. Мозаичная картина Франции XVIII века складывается из описаний различных социальных групп — окружение Наполеона, «соратники Иегу», крестьяне Бретани, крестьяне центральных и южных провинции Франции, солдаты, аристократы, офицеры, простолюдины. Им всем находится место в богатой фреске романа.

Не менее выразительны описания исторических памятников — каждый город камнями своих мостовых, башнями замков красноречиво рассказывает историю своего прошлого.

Как всегда, увлекательные страницы Дюма вызывают у читателя желание ближе познакомиться по историческим источникам с описываемыми событиями и, может быть, кое в чем оспорить его концепцию.

Сальтеадор

Читая исторические романы Александра Дюма, мы иногда забываем, что писатель выступил со своими произведениями в годы расцвета французского романтизма и сам был одним из выдающихся романтиков. Но такие произведения, как «Сальтеадор», живо напоминают о романтическом в его творчестве. История здесь даже не канва, а ажурная рамка, окружающая написанную картину, в то время как романтизмом наполнена почти каждая страница. Мы ощущаем лирическое субъективное начало в авторских восторгах перед красотой цыганки, гармонией мавританского дворца, живописным пейзажем.

И тогда в повествователе уже нет ничего от сурового историка «Изабеллы Баварской» или скрупулезного историографа Наполеона. Снова вьются опасные дороги, звенят шпаги, льется кровь и ярко сияют глаза красавиц, ради которых совершаются бесчисленные подвиги, — Александр Дюма в своей стихии.

Роман «Сальтеадор» написан в 1854 году, когда во французской литературе уже сформировался реализм, представленный такими выдающимися художниками, как Стендаль и Бальзак. Новая эстетическая концепция, утвердившаяся в 50-е годы, не заставила, однако, Дюма отказаться от своего сложившегося стиля. Надо сказать, что он не был исключением, — в эти же годы творит один из крупнейших представителей романтизма, который останется верен его знамени и после появления натурализма и символизма, — Виктор Гюго.

С Виктором Гюго Дюма сближает многое — романтизм, демократические взгляды, ненависть к угнетению, интерес к истории, активная политическая позиция. И в годы, непосредственно предшествующие написанию «Сальтеадора», их судьба также оказалась сходной — в ответ на реакционный переворот 1851 года Луи Бонапарта они оба эмигрировали в Бельгию.

Правда, за голову Дюма не было назначено награды, да и «Возмездия», этой гневной взрывчатой книги, он не написал, равно как не пробыл в изгнании девятнадцати лет, подобно Гюго, но свое отрицательное отношение к новому воцарившемуся во Франции режиму высказал недвусмысленно. Дюма продолжал оставаться верным самому себе и избранному направлению.

Давно уже, по-видимому, просились на бумагу впечатления от поездки в Испанию и Алжир, совершенной в 1846 году. Дюма не был первооткрывателем испанской темы: во французской литературе существовала давняя и своеобразная традиция изображения Испании и испанцев.

Несмотря на географическую близость двух стран, испанская литература стала оказывать влияние на французскую сравнительно поздно — не в эпоху Возрождения, когда происходило культурное сближение европейских стран, а в период после религиозных войн, то есть в конце XVII века. Прежде всего это влияние сказалось в жанре пасторального романа (с запозданием появившегося во Франции), испытавшего на себе воздействие произведений Монтемайора, а также Хинеса Переса-де-Ита, из книги которого «История заговоров Зегрисов и Абенсерагов» черпали сюжеты прозаики классицизма — мадам де Вильдье, мадемуазель де Скюдери и мадам де Лафайет.

Не менее сильным было воздействие испанского плутовского романа на реалистический роман XVII века — в частности, на «Франсиона» Сореля. Другое его произведение, «Экстравагантный пастух», написано в ключе «Дон Кихота» Сервантеса, чье влияние ощутимо и в «Комическом романе» Скаррона.

Французский театр этой поры несет на себе следы подражания и заимствований у испанских драматургов. Даже становление классицизма, одного из характернейших направлений французской литературы, происходит на испанском материале — первой трагедией, хотя и не совсем последовательно выдержанной в правилах классицизма, был «Сид» Корнеля, написанный на основе пьесы «Юность Сида» испанского драматурга Гильена де Кастро.

Во многом обязан испанским источникам Мольер в своих пьесах «Дон Гарсиа Наваррский» и «Дон Жуан». В XVIII веке испанскому плутовскому роману подражает Ален-Рене Лесаж в своих «Хромом бесе» и «Жиль Бласе из Сантильяны», изображая под маской испанской действительности французскую жизнь и французские проблемы.

Испанские «одежды» был вынужден надеть на своих персонажей и Пьер Огюстен Карон де Бомарше в своих веселых и резко обличительных комедиях «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро», которые представляли собой высшую точку развития французского театра кануна первой французской революции и постановка которых, несмотря на это «переодевание», была запрещена королем.

В XIX веке романтики отдают большую дань испанским мотивам — Шатобриан, Мюссе, Жорж Санд, Гюго. Однако для них все испанское служит только отправным пунктом для развития более общей темы. Так, драмы В. Гюго «Эрнани» и «Рюи Блаз» построены на испанских сюжетах, но трактуют темы общечеловеческие, их общегуманистическое содержание лишено сугубо национальных испанских черт.

На этом фоне такие произведения Проспера Мериме, как «Кармен» и «Карета святых даров», по точности передачи в них испанского колорита, живости изображенных характеров и этнографической верности представляют скорее исключение. Почти никому из французских писателей, кроме Мериме и Бальзака («Златоокая девушка», «Эликсир долголетия»), не удалось реалистическое изображение испанских типов и испанской жизни. Как скажет позднее Эдмон Ростан: «Настоящей Испании, жгучей, я боюсь, как боятся огня».
Из этих трех возможностей использования испанского сюжета («переодевание», обобщенная трактовка и реалистическое изображение) Дюма выбирает второй, а именно шатобриановский вариант, то есть романтическую поэтизацию действительности.

Из всех историко-приключенческих романов Дюма «Сальтеадор», быть может, наименее историчен. События в нем датированы, но сюжет романа мало связан с историей. Автор стремится напомнить читателю, когда и в какой стране происходит действие, рассказывая о Христофоре Колумбе и о католических испанских королях Фердинанде с Изабеллой, но эти исторические персонажи не являются действующими лицами, а их изображение лишено достоверности. Так, Дюма называет Изабеллу «женщиной, исполненной поэзии и веры», хотя именно она ввела инквизицию в Испании и проводила жесткую внутреннюю политику!

Все сюжетные узлы в книге — типично романтические. Легендарный, почти сказочный мотив родства испанского короля Карла I и Хинесты, девушки-цыганки, «загадочные чувства» доньи Флоры и дона Фернандо, непостижимое влияние на него дона Иниго, роковые совпадения — двое друзей любят одну и ту же девушку, разбойники на большой дороге, страшные тайны дона Фернандо и его матери, монастырь как прибежище от несчастной любви, — все это не только обычный романтический реквизит, но и осознанное подражание «старшему» из романтиков, считавшемуся классиком романтизма, — Рене Шатобриану.

В его романе «Последний Абенсераг» трагическая любовь христианки и мавра, последнего из Абенсерагов, поклявшегося отомстить роду Сида, к которому по воле рока принадлежит его возлюбленная, создает утонченную атмосферу гибельности и обреченности всего существующего, последнего болезненного упоения жизнью.

Дюма, безусловно, далек от такого отношения к жизни, ему присущ всепобеждающий оптимизм, но многое сближает его роман с произведением Шатобриана. Та же восторженность в описании природы Испании, что и у Шатобриана, хотя психологического обоснования, подобного шатобриановскому, у него и нет, — там последний Абенсераг умиляется при виде любимой и воспетой отцами родины, а в «Сальтеадоре» получается что-то вроде туристского проспекта, который расхваливает путешественникам достопримечательности неизвестной им земли.

Есть и прямые цитаты из Шатобриана — о реках, несущих золото и серебро, о неудачной постройке дворца Карлом I. Встречаются заимствования из произведений других романтиков. После появления Эсмеральды с ее козочкой на страницах «Собора Парижской богоматери» Гюго в 1831 году сомнительно-вторичной кажется козочка Хинесты с ее человеческим взглядом…

Если сравнить этот роман Дюма с другими известными его романами, мы обнаружим, что в нем немало потерь. Утрачено живое чувство истории, правдоподобие ситуаций (Хинеста и Фернандо спасаются от пожара под струями водопада, поединок в медвежьей берлоге), появились элементы мистики: умирающая мать Хинесты называет имя Фернандо, и девушка, впервые увидев молодого человека, сразу узнает его. Нет главного действующего лица, так как бандит дон Фернандо фигурирует только в ряде эпизодов, ему не хватает цельности, нет и обоснования его поступков. Романтический разбойник, которому могли бы быть отданы читательские симпатии, из него не получился.

Ослабление линии главного персонажа вызвало слабость всей фабулы, составленной из непрочно связанных сцен. Напряженность действия спадает, хотя роман полон чувством ожидания, предвкушения каких-то событий.

Можно было бы упрекнуть автора в заимствованиях и повторах, если бы сквозь условную «испанскую» оболочку не прорывался иногда живой талант Дюма, который сказывается и в изображении непосредственной, пылкой, самоотверженной Хинесты, и в обрисовке будущего всесильного правителя Европы Карла V, и в показе распоясавшихся неукротимых бандитов. Бытовые сцены, стычки, диалоги, как всегда, — самые сильные и привлекательные моменты в романах Дюма.

Характеры, изображенные в романе, заслуживают интереса. Во-первых, это сдержанный, суровый в вопросах чести и великодушный дои Иниго. Ни возраст, ни физическая слабость, ни превосходство сил разбойников не могут заставить его уступить бандитам. Его страстная, непоколебимая натура проявилась еще в молодости, когда он вместе с Колумбом пустился на завоевание новых миров. Однако гордое достоинство знатного дворянина не переходит в чванливую заносчивость, в высокомерное презрение. Стоит ему узнать о беде другого человека, как он готов оказать ему помощь всеми средствами (заступиться перед королем за дона Фернандо). Дон Иниго — воплощение чести и доброты, ему присущи мудрость и мягкость, трогательная любовь к дочери.

Совершенно иным, «невольником чести» в духе героев Корнеля, предстает другой гранд — дон Руис. Он тратит свое состояние ради поддержания чести своего имени, возмещая ущерб, который нанес оскорбленным семьям тот, кого все считают его сыном, — разбойник дон Фернандо. Он терпелив и сдержан с буйным пасынком, пока тот не оскорбляет его. Этому образу свойственна некоторая условность, немотивированность, а временами даже отсутствие правдоподобия.

Многие обстоятельства в романе необъяснимы. Почему мать дона Фернандо уступает свою комнату донье Флоре, хотя знает, что сын приходит по ночам изливать ей, матери, свое горе? Зачем дон Руис упорно хочет прервать поединок пасынка с соперником, прекрасно понимая, что удержать его невозможно? Почему дон Фернандо так легко стал разбойником и так же легко покончил с этим занятием? Как может Хинеста столь спокойно нарушить произнесенные ею обеты монахини? Вопросы множатся, ответов найти нельзя. Автор, очевидно, забыл, что читатель не знает, что такой испанский кодекс чести, punto de honor, а ею, этой честью, объясняются все, даже самые непоследовательные поступки персонажей.

Узел, в который завязываются судьбы всех действующих лиц, настолько тугой, что не в человеческих силах его распутать. Вот почему здесь пущена в ход уже не воля людей, а королевская власть. Карл V поступает как тиран и как провидение — его приговор фатальный, окончательный, но всех спасает, его суд суров, но основан на знании истины.

Проницательность короля сродни его решимости. Парадоксально (и Дюма подчеркивает это, любуясь юным правителем), что девятнадцатилетний юноша выносит воистину Соломоново решение в запутанной житейской истории, проявляя редкостное знание психологии и нравов страны, для него фактически чужой.

Он уже усвоил, что в стране понятие чести ставится превыше всего, и оно решает все вопросы, преодолевает все сложности. Автор подчеркивает ум, твердость, властолюбие юного монарха, как бы предопределяя черты будущего императора. В романе это фигура второго плана, но своей необычностью она сразу приковывает внимание читателя.

Центральная сцена романа — суд Карла — в известной мере подготовлена предыдущими эпизодами и содержит в себе историческое зерно. Частная история здесь вписывается в историю страны. Читатель понимает, что в этом феодально-раздробленном, своевольном мире, где разбойники царят на дорогах, а дворяне убивают друг друга на дуэлях, необходимо навести порядок. Закономерно и осуждение дуэли как феодального обычая разрешать вопросы чести шпагой — обычая, опасного для интересов государства. Хотя король выступает здесь как высшая сила, все примиряющая, все разрешающая, и его задача — обеспечить счастливый конец истории, но его действия выражают политические устремления деятелей абсолютизма.

Конечно, мы вправе усомниться в том, что король способен пренебречь просьбами двух грандов, первых людей в государстве, и послушать девушку-цыганку, которая претендует на кровное родство с ним, но на то и романическая интрига. И в ней Дюма остается мастером, заставляющим верить в невероятное.

Содержание:
Соратники Иегу
    Обращение к читателю, стр. 7
    Пролог. Город Авиньон, стр. 27
    I. За общим столом, стр. 40
    II. Итальянская поговорка, стр. 49
    III. Англичанин, стр. 57
    IV. Дуэль, стр. 64
    V. Ролан, стр. 72
    VI. Морган, стр. 86
    VII. Сейонский картезианский монастырь, стр. 94
    VIII. Какое применение находили деньги Директории, стр. 98
    IX. Ромео и Джульетта, стр. 102
    X. Семья Ролана, стр. 105
    XI. Замок Черных Ключей, стр. 110
    XII. Провинциальные развлечения, стр. 118
    XIII. Кабан, стр. 126
    XIV. Страшное поручение, стр. 133
    XV. Вольнодумец, стр. 139
    XVI. Привидение, стр. 145
    XVII. Розыски, стр. 150
    XVIII. Приговор, стр. 155
    XIX. Домик на улице Победы, стр. 161
    XX. Сотрапезники генерала Бонапарта, стр. 169
    XXI. Баланс побед и поражений Директории, стр. 175
    XXII. Проект декрета, стр. 184
    XXIII. Alea jacta est!, стр. 190
    XXIV. Восемнадцатое брюмера, стр. 201
    XXV. Важное сообщение, стр. 208
    XXVI. Бал жертв, стр. 219
    XXVII. Медвежья шкура, стр. 228
    XXVIII. В семейном кругу, стр. 233
    XXIX. Дилижанс из Женевы, стр. 238
    XXX. Рапорт гражданина Фуше, стр. 248
    XXXI. Сын мельника из Легерно, стр. 254
    XXXII. Белые и синие, стр. 260
    XXXIII. «Око за око, зуб за зуб», стр. 264
    XXXIV. Тактика Жоржа Кадудаля, стр. 277
    XXXV. Сватовство, стр. 291
    XXXVI. Скульптура и живопись, стр. 297
    XXXVII. Посланник, стр. 308
    XXXVIII. Два сигнала, стр. 319
    XXXIX. Пещера Сейзериа, стр. 327
    XL. Бесплодные поиски, стр. 337
    XLI. Почтовая гостиница, стр. 343
    XLII. Шамберийская почтовая карета, стр. 355
    XLIII. Ответ лорда Гренвиля, стр. 360
    XLIV. Переселение, стр. 369
    XLV. Следопыт, стр. 378
    XLVI. Внезапная догадка, стр. 384
    XLVII. Разведка, стр. 391
    XLVIII. Предчувствия Моргана сбываются, стр. 395
    XLIX. Месть Ролана, стр. 401
    L. Кадудаль во дворце Тюильри, стр. 405
    LI. Резервная армия, стр. 410
    LII. Суд, стр. 421
    LIII. Амели сдержала слово, стр. 431
    LIV. Признание, стр. 442
    LV. Неуязвимый, стр. 447
    LVI. Заключение, стр. 454
Сальтеадор
    I. Сьерра-Невада, стр. 467
    II. Гонец любви, стр. 473
    III. Дон Иниго Веласко де Гаро, стр. 477
    IV. Изабелла и Фердинанд, стр. 482
    V. Донья Флора, стр. 488
    VI. В харчевне «У мавританского короля», стр. 495
    VII. Сальтеадор, стр. 502
    VIII. Признание, стр. 507
    IX. Дуб доньи Мерседес, стр. 513
    X. Огонь в горах, стр. 518
    XI. Гнездо горлинки, стр. 522
    XII. Король дон Карлос, стр. 527
    XIII. Дон Руис де Торрильяс, стр. 534
    XIV. Верховный судья, стр. 538
    XV. Двор львов, стр. 542
    XVI. Королева Топаз, стр. 547
    XVII. Королевское ложе, стр. 552
    XVIII. Брат и сестра, стр. 557
    XIX. Осада, стр. 563
    XX. Гостеприимство, стр. 567
    XXI. Поле битвы, стр. 571
    XXII. Ключ, стр. 574
    XXIII. Блудный сын, стр. 578
    XXIV. Дон Рамиро, стр. 583
    XXV. Анемон, стр. 589
    XXVI. Проклятие, стр. 593
    XXVII. Река и поток, стр. 598
    XXVIII. Вепрь, окруженный собаками, стр. 603
    XXIX. В канун развязки, стр. 607
    XXX. Исповедь, стр. 611
    XXXI. Эпилог, стр. 620
Комментарии И. Пожаровой, стр. 625

 

Скачать Александр Дюма. Том 10. Соратники Иегу. Сальтеадор с Disk.yandex.ru